Неточные совпадения
—
Прощай, Родион. Я,
брат… было одно время… а впрочем,
прощай, видишь, было одно время… Ну,
прощай! Мне тоже пора. Пить не буду. Теперь не надо… врешь!
— У нас, ваше сиятельство, не губерния, а уезд, а ездил-то
брат, а я дома сидел, так и не знаю-с… Уж
простите, ваше сиятельство, великодушно.
— До завтра,
брат, — с состраданием сказала Дуня, — пойдемте, маменька…
Прощай, Родя!
Брат, смейся, а что любо, любо:
Способностями бог меня не наградил,
Дал сердце доброе, вот чем я людям мил,
Совру —
простят…
Упал он, наложил руку на свою рану и сказал, обратившись к товарищам: «
Прощайте, паны-братья, товарищи!
«Не сами… по родителям
Мы так-то…» —
братья Губины
Сказали наконец.
И прочие поддакнули:
«Не сами, по родителям!»
А поп сказал: — Аминь!
Простите, православные!
Не в осужденье ближнего,
А по желанью вашему
Я правду вам сказал.
Таков почет священнику
В крестьянстве. А помещики…
—
Прощай,
брат! — сказал он Аркадию, уже взобравшись на телегу, и, указав на пару галок, сидевших рядышком на крыше конюшни, прибавил: — Вот тебе! изучай!
— Да ведь, отцы вы наши, — для кого хорошо? для нашего
брата, мужика, хорошо; а ведь вы… ах вы, отцы мои, милостивцы, ах вы, отцы мои!..
Простите меня, дурака, с ума спятил, ей-богу одурел вовсе.
— Ох,
брат Филофей, — промолвил я, — едем мы с тобою на смерть.
Прости меня, коли я тебя загубил.
— Ну,
прощайте,
братья, — сказал Долганов.
— Ах, милый, милый Алексей Федорович, тут-то, может быть, самое главное, — вскрикнула госпожа Хохлакова, вдруг заплакав. — Бог видит, что я вам искренно доверяю Lise, и это ничего, что она вас тайком от матери позвала. Но Ивану Федоровичу, вашему
брату,
простите меня, я не могу доверить дочь мою с такою легкостью, хотя и продолжаю считать его за самого рыцарского молодого человека. А представьте, он вдруг и был у Lise, а я этого ничего и не знала.
— Нет, не могу допустить.
Брат, — проговорил вдруг с засверкавшими глазами Алеша, — ты сказал сейчас: есть ли во всем мире существо, которое могло бы и имело право
простить? Но существо это есть, и оно может все
простить, всех и вся и за всё, потому что само отдало неповинную кровь свою за всех и за всё. Ты забыл о нем, а на нем-то и созиждается здание, и это ему воскликнут: «Прав ты, Господи, ибо открылись пути твои».
Но Алеше уже и нечего было сообщать
братии, ибо все уже всё знали: Ракитин, послав за ним монаха, поручил тому, кроме того, «почтительнейше донести и его высокопреподобию отцу Паисию, что имеет до него он, Ракитин, некое дело, но такой важности, что и минуты не смеет отложить для сообщения ему, за дерзость же свою земно просит
простить его».
— Клянусь Богом и Страшным судом его, в крови отца моего не виновен! Катя,
прощаю тебе!
Братья, други, пощадите другую!
Так что Наталья Ивановна была рада, когда поезд тронулся, и можно было только, кивая головой, с грустным и ласковым лицом говорить: «
прощай, ну,
прощай, Дмитрий!» Но как только вагон отъехал, она подумала о том, как передаст она мужу свой разговор с
братом, и лицо ее стало серьезно и озабочено.
— Может быть — и он.
Прощайте,
брат, вы кстати напомнили. Мне надо писать…
— Я, может быть, объясню вам… И тогда мы простимся с вами иначе, лучше, как
брат с сестрой, а теперь… я не могу! Впрочем, нет! — поспешно заключила, махнув рукой, — уезжайте! Да окажите дружбу, зайдите в людскую и скажите Прохору, чтоб в пять часов готова была бричка, а Марину пошлите ко мне. На случай, если вы уедете без меня, — прибавила она задумчиво, почти с грустью, — простимтесь теперь!
Простите меня за мои странности… (она вздохнула) и примите поцелуй сестры…
— Все
прощу,
брат, говорите! — кротко отвечала она.
Прощай, твой
брат Александр.
Прощай, помни и люби твоего
брата.
— Мы ведь все смекаем, знаем, что служили-то вы поневоле и что вели себя не то, что другие,
прости господи, чиновники, и за нашего
брата, и за черный народ заступались, вот я и рад, что потрафился случай сослужить службу.
Лопахин. Ну,
прощай, голубчик. Пора ехать. Мы друг перед другом нос дерем, а жизнь знай себе проходит. Когда я работаю подолгу, без устали, тогда мысли полегче, и кажется, будто мне тоже известно, для чего я существую. А сколько,
брат, в России людей, которые существуют неизвестно для чего. Ну, все равно, циркуляция дела не в этом. Леонид Андреич, говорят, принял место, будет в банке, шесть тысяч в год… Только ведь не усидит, ленив очень…
— Так ты — сдерживайся, ладно? Я ведь понимаю, зачем ты озорничаешь! Ну,
прощай,
брат!
— Ну,
прощай,
брат, вот я и уезжаю…
Со стороны этот люд мог показаться тем сбродом, какой питается от крох, падающих со стола господ, но староверческие предания придавали этим людям совсем особенный тон: они являлись чем-то вроде хозяев в бахаревском доме, и сама Марья Степановна перед каждым кануном отвешивала им земной поклон и покорным тоном говорила: «Отцы и
братия,
простите меня, многогрешную!» Надежде Васильевне не нравилось это заказное смирение, которым прикрывались те же недостатки и пороки, как и у никониан, хотя по наружному виду от этих выдохшихся обрядов веяло патриархальной простотой нравов.
— Ну,
прощай, — сказал Рогожин, — ведь и я завтра поеду; лихом не поминай! А что,
брат, — прибавил он, быстро обернувшись, — что ж ты ей в ответ ничего не сказал? «Ты-то счастлив или нет?»
— Эк ведь мы! — засмеялся он вдруг, совершенно опомнившись. — Извини,
брат, меня, когда у меня голова так тяжела, как теперь, и эта болезнь… я совсем, совсем становлюсь такой рассеянный и смешной. Я вовсе не об этом и спросить-то хотел… не помню о чем.
Прощай…
Братья молча постояли
Да в затылке почесали.
«Спрос не грех.
Прости ты нас, —
Старший молвил, поклонясь, —
Коли так, не заикнуся
Уж о том». — «Я не сержуся, —
Тихо молвила она, —
И отказ мой не вина».
Женихи ей поклонились,
Потихоньку удалились,
И согласно все опять
Стали жить да поживать.
— Отче наш иже еси в нас, освяти нас именем твоим и приведи нас в царствие твое, волей нашей води нас по земле и небесам. Хлеб слова твоего дай нам днесь и
прости наши прегрешенья, как и мы
прощаем своей
братии. Сохрани нас от искушений врага, избавь от лукавого.
—
Прощай, Евстрат Михайлыч, — сказал Марко Данилыч, выходя спешными шагами из казенки. — Разживайся с моей легкой руки! А это,
брат, не похвально, что мне не доверяешь.
— Нет,
брат, видно, с тобой пива не сваришь, да и мне не время у тебя проклажаться. Щи, говорю тебе, простынут…
Прощай, Герасим Силыч… Так я около вечерень за иконами-то пришлю. С запиской. Без записки никому не отдавай.
— Провожать я тебя не выйду — это уж,
брат, ау! А ежели со службы тебя выгонят — синенькую на бедность пожертвую.
Прощай.
—
Прощайте покаместь… До свиданья, — сдвинув брови и отстраняясь от Алексея, сказала она. — Недели через две приезжайте в Комаров… К тому времени я от
брата ответ получу.
— И не говори, батюшка!.. Что мне с ним делать-то?.. Ума не приложу… Не
брат, а враг он мне… Век бы его не видала. Околел бы где-нибудь,
прости Господи, под оврагом.
— Мать Таифа, — сказала игуменья, вставая с места. — Тысячу двадцать рублев на ассигнации разочти как следует и, по чем придется, сиротам раздай сегодня же. И ты им на Масленицу сегодня же все раздай, матушка Виринея… Да голодных из обители не пускай, накорми сирот чем Бог послал. А я за трапезу не сяду. Неможется что-то с дороги-то, — лечь бы мне, да боюсь: поддайся одной боли да ляг — другую наживешь; уж как-нибудь, бродя, перемогусь.
Прощайте, матери,
простите,
братия и сестры.
—
Прощай,
брат, — вдруг отрезала Лиза, быстро выходя из комнаты. Я, разумеется, догнал ее, но она остановилась у самой выходной двери.
Карандышев. Она сама виновата: ее поступок заслуживал наказания. Я ей говорил, что это за люди; наконец она сама могла, она имела время заметить разницу между мной и ими. Да, она виновата, но судить ее, кроме меня, никто не имеет права, а тем более оскорблять. Это уж мое дело;
прощу я ее или нет; но защитником ее я обязан явиться. У ней нет ни
братьев, ни близких; один я, только один я обязан вступиться за нее и наказать оскорбителей. Где она?
— Погоди,
брат, погоди, — будет время, когда ты перестанешь смеяться; а теперь
прощайте, я нарочно фуражку в кармане вынес, чтобы уйти незамеченным.
— А мое мнение, не нам с тобой,
брат Николай Степанович, быть строгими судьями. Мы с тобой видели, как порывались молодые силы, как не могли они отыскать настоящей дороги и как в криворос ударились. Нам с тобой
простить наши личные оскорбления да пожалеть о заблуждениях — вот наше дело.
— Нет пора, пора:
прощай,
брат Дмитрий.
Нет,
брат, дельного малого сразу узнаешь; я сначала сам было подумал: «Кажется, не глуп; может, будет путь; ну, не привык к службе, обойдется, привыкнет», — а теперь три месяца всякий день ходит и со всякой дрянью носится, горячится, точно отца родного,
прости господи, режут, а он спасает, — ну, куда уйдешь с этим?
— Пойдемте-ка, доброе дело. — Нет, постой; вот я и стар, да опрометчив; он слишком,
брат, богат, чтоб тебе первому идти к нему! Я завтра ему скажу: захочет, приедем с ним к тебе. —
Прощай, любезный спорщик.
Прощайте.
—
Прощай,
брат, завтра увидимся, — ответил Семен Павлович и уехал.
— Ишь, рассудил, как по писанному… Баба да баба, а вы-то, мужики, какие, подумаешь, ангелы… Зверье дикое, только и всего. Да что говорить, поднес тебе стаканчик, ты и запел в его сторону, одного поля ягода, — пьяницы, свой своему поневоле
брат… Ишь, что загнул, она в этом причина… Идол, право, идол… Тьфу…
прости, Господи, мое согрешение…
Гирбасов (Дернову). Однако ж
прощай; забеги-ка к нам завтра, расскажи, как у вас там все будет; а Раиса Петровна водочки поднесет — у нас,
брат, некупленая.
Ну, и подлинно повенчали нас в церкви; оно, конечно, поп посолонь венчал — так у нас и уговор был — а все-таки я свое начало исполнил: воротился домой, семь земных поклонов положил и прощенья у всех испросил: «
Простите, мол, святии отцы и
братья, яко по нужде аз грешный в еретической церкви повенчался». [Там же. (Прим. Салтыкова-Щедрина.)] Были тут наши старцы; они с меня духом этот грех сняли.
Мы встретимся, вы придете к нам, вы нас не оставите, вы будете вечно другом,
братом моим… И когда вы увидите меня, вы подадите мне руку… да? вы подадите мне ее, вы
простили меня, не правда ли? Вы меня любите по-прежнему?
— Я не так понял маму. Она подробнее все рассказала мне, — она нисколько не сомневается, что ты веришь в бога, ей только было неприятно, что ты так необдуманно и грубо ответил сестрам, что они могли тебя понять в нежелательном смысле… Еще раз прошу,
прости,
брат, меня!
— Ну да, ну да! — поощряет его собеседник-ненавистник, — вот именно это самое и есть! Наконец-то ты догадался! Только,
брат, надо пожарные трубы всегда наготове держать, а ты, к сожалению, свою только теперь выкатил! Ну, да на этот раз бог
простит, а на будущее время будь уж предусмотрительнее. Не глумись над исправниками вместе с свистунами, а помни, что в своем роде это тоже предержащая власть!